Неточные совпадения
Старик Обломов как принял имение от отца, так передал его и сыну. Он
хотя и жил весь век в деревне, но не мудрил, не ломал себе головы над разными затеями, как это делают нынешние: как бы там открыть какие-нибудь новые источники производительности земель или распространять и усиливать старые и т. п. Как и чем засевались поля при
дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались и при нем.
Да тут беда подсунулась:
Абрам Гордеич Ситников,
Господский управляющий,
Стал крепко докучать:
«Ты писаная кралечка,
Ты наливная ягодка…»
— Отстань, бесстыдник! ягодка,
Да бору не того! —
Укланяла золовушку,
Сама нейду на барщину,
Так в избу прикатит!
В сарае, в риге спрячуся —
Свекровь оттуда вытащит:
«Эй, не шути с огнем!»
— Гони его, родимая,
По шее! — «А не
хочешь ты
Солдаткой быть?» Я к
дедушке:
«Что делать? Научи...
— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай мне, дескать, твою собаку: возьми, что
хочешь». — «Нет, граф, говорит, я не купец: тряпицы ненужной не продам, а из чести хоть жену готов уступить, только не Миловидку… Скорее себя самого в полон отдам». А Алексей Григорьевич его похвалил: «Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете повез; а как умерла Миловидка, с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.
Девицы были уже взрослые и окончившие свое воспитание, наружности не неприятной, веселого нрава и,
хотя все знали, что за ними ничего не дадут, все-таки привлекавшие в дом
дедушки нашу светскую молодежь.
Грамота давалась мне легко,
дедушка смотрел на меня всё внимательнее и все реже сек,
хотя, по моим соображениям, сечь меня следовало чаще прежнего: становясь взрослее и бойчей, я гораздо чаще стал нарушать дедовы правила и наказы, а он только ругался да замахивался на меня.
Галактион долго не соглашался,
хотя и не знал, что делать с детьми. Агния убедила его тем, что дети будут жить у
дедушки, а не в чужом доме. Это доказательство хоть на что-нибудь походило, и он согласился. С Харченком он держал себя, как посторонний человек, и делал вид, что ничего не знает об его обличительных корреспонденциях.
Но из семейных разговоров знаю, что он был человек скромный,
хотя простоватый, и что
дедушка его не любил.
Васька лежит, растянувшись на боку, жмурит глаза и тихо мурлычет. Он даже оправдываться в взводимом на него обвинении не
хочет.
Дедушка отрывает у копченой селедки плавательное перо и бросает его коту. Но Васька не обращает никакого внимания на подачку.
— Ровно не знает, про что говорю! — с досадой промолвил Самоквасов. — Третий год прошу и молю я тебя: выходи за меня… Ну, прежде, конечно,
дедушка жив, из дядиных рук я смотрел… Теперь шабаш, сам себе голова, сам себе вольный казак!.. Что
захочу, то и делаю!..
— Слушай, — продолжал Самоквасов. —
Дедушка помер. Капитал был на его имя… Теперь конец…
Хочет не
хочет дядя, делись… Мне половина.
Один из самых крупных тысячников жил за Волгой в деревне Осиповке. Звали его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И отец так звался и
дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные есть,
хотя ни в шестых, ни в других книгах они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
Сатин. Видишь — смеет! Чем она хуже тебя?
Хотя у нее в прошлом, уж наверное, не было не только карет и —
дедушки, а даже отца с матерью…
Отец ходил к
дедушке и, воротясь, сказал, что ему лучше и что он
хочет встать.
Дедушка приказал нас с сестрицей посадить за стол прямо против себя, а как высоких детских кресел с нами не было, то подложили под нас кучу подушек, и я смеялся, как высоко сидела моя сестрица,
хотя сам сидел не много пониже.
Вот как текла эта однообразная и невеселая жизнь: как скоро мы просыпались, что бывало всегда часу в восьмом, нянька водила нас к
дедушке и бабушке; с нами здоровались, говорили несколько слов, а иногда почти и не говорили, потом отсылали нас в нашу комнату; около двенадцати часов мы выходили в залу обедать;
хотя от нас была дверь прямо в залу, но она была заперта на ключ и даже завешана ковром, и мы проходили через коридор, из которого тогда еще была дверь в гостиную.
Он сам видел, что после
дедушки полевые работы пошли хуже, и
хотел поправить их собственным надзором.
Двери в доме были везде настежь, везде сделалась стужа, и мать приказала Параше не водить сестрицу прощаться с
дедушкой,
хотя она плакала и просилась.
Хотя я, по-видимому, был доволен приемом
дедушки, но все мне казалось, что он не так обрадовался мне, как я ожидал, судя по рассказам.
Мать подумала и отвечала: «Они вспомнили, что целый век были здесь полными хозяйками, что теперь настоящая хозяйка — я, чужая им женщина, что я только не
хочу принять власти, а завтра могу
захотеть, что нет на свете твоего
дедушки — и оттого стало грустно им».
Тут я узнал, что
дедушка приходил к нам перед обедом и, увидя, как в самом деле больна моя мать, очень сожалел об ней и советовал ехать немедленно в Оренбург,
хотя прежде, что было мне известно из разговоров отца с матерью, он называл эту поездку причудами и пустою тратою денег, потому что не верил докторам.
Хотя я много читал и еще больше слыхал, что люди то и дело умирают, знал, что все умрут, знал, что в сражениях солдаты погибают тысячами, очень живо помнил смерть
дедушки, случившуюся возле меня, в другой комнате того же дома; но смерть мельника Болтуненка, который перед моими глазами шел, пел, говорил и вдруг пропал навсегда, — произвела на меня особенное, гораздо сильнейшее впечатление, и утонуть в канавке показалось мне гораздо страшнее, чем погибнуть при каком-нибудь кораблекрушении на беспредельных морях, на бездонной глубине (о кораблекрушениях я много читал).
Дедушка с неудовольствием промолвил: «Ну, как
хочешь; я ведь с своей Аксюткой не навязываюсь».
Дедушка уже без языка и никого не узнает;
хочет что-то сказать, глядит во все глаза, да только губами шевелит…» Новый, еще страшнейший образ умирающего
дедушки нарисовало мое воображение.
На нем выражалась глубокая, неутешная скорбь, и я тут же подумал, что он более любил свою мать, чем отца;
хотя он очень плакал при смерти
дедушки, но такой печали у него на лице я не замечал.
Нам опять отдали гостиную, потому что особая горница, которую обещал нам
дедушка,
хотя была срублена и покрыта, но еще не отделана.
Дедушку с бабушкой мне также хотелось видеть, потому что я
хотя и видел их, но помнить не мог: в первый мой приезд в Багрово мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что
дедушка был нам очень рад и что он давно зовет нас к себе и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали.
Видя мать бледною, худою и слабою, я желал только одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только я или оставался один, или
хотя и с другими, но не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки и страх остаться с
дедушкой, бабушкой и тетушкой, которые не были так ласковы к нам, как мне хотелось, не любили или так мало любили нас, что мое сердце к ним не лежало, овладевали мной, и мое воображение, развитое не по летам, вдруг представляло мне такие страшные картины, что я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по саду и прибегал к матери, как безумный, в тоске и страхе.
Сергей не
хотел будить
дедушку, но это сделал за него Арто. Он в одно мгновение отыскал старика среди груды валявшихся на полу тел и, прежде чем тот успел опомниться, облизал ему с радостным визгом щеки, глаза, нос и рот.
Дедушка проснулся, увидел на шее пуделя веревку, увидел лежащего рядом с собой, покрытого пылью мальчика и понял все. Он обратился было к Сергею за разъяснениями, но не мог ничего добиться. Мальчик уже спал, разметав в стороны руки и широко раскрыв рот.
Трофим Николаевич подходит, пошатываясь, к
дедушке и, наклонясь к его уху,
хочет, вероятно, пожелать ему доброго здравия, но только икает и как-то неблаговидно сопит, что чрезвычайно смешит молодушек;
дедушка же, почуяв носом сильный запах сивухи, пятится ближе к стене.
— Ив кого это он у меня, сударь, такой лютый уродился! Сына вот — мнука мне-то — ноне в мясоед женил, тоже у купца дочку взял, да на волю его у графа-то и выпросил… ну, куда уж, сударь, нам, серым людям, с купцами связываться!.. Вот он теперь, Аким-то Кузьмич, мне, своему
дедушке, поклониться и не
хочет… даже молодуху-то свою показать не привез!
Чувствовалось, что в отношениях к ней
дедушки есть что-то неладное и стыдное, о чем папа с мамой, уважая и любя
дедушку, не могли и не
хотели рассуждать.
— Тебе что за дело? Спрашивают тебя,
хочешь ли идти со мной да с
дедушкой Коршуном?
— Нет, нельзя! — настойчиво ответила Нелли, — потому что я вижу часто мамашу во сне, и она говорит мне, чтоб я не ездила с ними и осталась здесь; она говорит, что я очень много согрешила, что
дедушку одного оставила, и все плачет, когда это говорит. Я
хочу остаться здесь и ходить за
дедушкой, Ваня.
И скажи ему еще, что мне тяжело умирать…» Я и пошла, постучалась к
дедушке, он отворил и, как увидел меня, тотчас
хотел было передо мной дверь затворить, но я ухватилась за дверь обеими руками и закричала ему: «Мамаша умирает, вас зовет, идите!..» Но он оттолкнул меня и захлопнул дверь.
Любопытство мое было возбуждено в последней степени. Я хоть и решил не входить за ней, но непременно
хотел узнать тот дом, в который она войдет, на всякий случай. Я был под влиянием тяжелого и странного впечатления, похожего на то, которое произвел во мне в кондитерской ее
дедушка, когда умер Азорка…
А на другой день все меня высылала несколько раз поутру,
хотя я и сказала ей, что
дедушка приходил всегда только перед вечером.
Когда же я рассказала, то мамаша опять очень обрадовалась и тотчас же
хотела идти к
дедушке, на другой же день; но на другой день стала думать и бояться и все боялась, целых три дня; так и не ходила.
Я и сказала: к
дедушке, просить денег, и она обрадовалась, потому что я уже рассказала мамаше все, как он прогнал меня от себя, и сказала ей, что не
хочу больше ходить к
дедушке, хоть она и плакала и уговаривала меня идти.
— Когда мы приехали, то долго отыскивали
дедушку, — отвечала Нелли, — но никак не могли отыскать. Мамаша мне и сказала тогда, что
дедушка был прежде очень богатый и фабрику
хотел строить, а что теперь он очень бедный, потому что тот, с кем мамаша уехала, взял у ней все дедушкины деньги и не отдал ей. Ока мне это сама сказала.
— А так, не
хочу, и всё, — отвечала она, вздергивая нижнею губой и бровью. — Он
дедушка, — прибавила она, улыбаясь. Она подошла к двери и стала стучать в нее. — Что заперлись, черти?
— Счастья не
хочешь, — повторила Устенька шопотом и привставая. — А счастлива ты, ей-Богу! Как тебя любят! Ты корявая такая, а тебя любят. Эх, кабы я да на твоем месте была, я бы постояльца вашего так окрутила! Посмотрела я на него, как у нас были, так, кажется, и съел бы он тебя глазами. Мой
дедушка — и тот чего мне не надавал! А ваш, слышь, из русских богач первый. Его денщик сказывал, что у них свои холопи есть.
А один — risum teneatis, amici [Воздержитесь от смеха, друзья.] — даже такую штуку предложил: лягушек, говорит, беспременно из нашей реки чтобы выжить, потому что река эта завсегда была наша,
дедушки наши в ней жили, и мы
хотим жить…
Благодарю за известие о водворении Бакунина в доме Лучших. Хорошо знать его на хороших руках, но я
хотел бы, чтоб ты мне сказал, на ком он затевает жениться? Может быть, это знакомая тебе особа — ты был
дедушкой всех томских невест. И я порадовал бы его матушку, если б мог сказать ей что-нибудь положительное о выборе ее сына. Неизвестность ее тревожит, а тут всегда является Маремьяна. [Речь идет об M. А. Бакунине. Об этом — и в начале следующего письма.]
Вследствие этого я
хотел было написать письмо между двух линеек, как, бывало, мы писали
дедушке поздравительные письма, но совестно стало: слишком ребяческая шутка и так же несвойственно моим летам, как и замечание о почерке, который, впрочем, довольно долгое время находят возможность разбирать.
— Вот, говорит, копили вы,
дедушка, деньги, копили, а — что купили? И начнёт учить, и начнёт, братец ты мой! А я — слушаю. Иной раз пошутишь, скажешь ему: дурачок недоделанный, ведь это я тебя ради жадовал, чтоб тебе не пачкаться, чистеньким вперёд к людям доползти, это я под твои детские ножки в грязь-жадность лёг! А он — вам бы, говорит, спросить меня сначала,
хочу ли я этого. Да ведь тебя, говорю, и не было ещё на земле-то, как уж я во всём грешен был, о тебе заботясь. Сердится он у меня, фыркает.
— Он? Хороший, — неуверенно ответила Люба. — Так себе, — добавила она, подумав. Ленивый очень, ничего не
хочет делать! Всё о войне говорит теперь,
хотел ехать добровольцем, а я чтобы сестрой милосердия. Мне не нравится война. А вот
дедушка его чудесный!
Её — боялись; говорили, что она знакома с нечистой силой, что ей послушны домовые, стоит
захотеть ей, и корова потеряет удой, лошадь начнёт гонять по ночам
дедушка, а куры забьют себе зоба. Предполагалось, что она может и на людей пускать по ветру килы, лихорадки, чёрную немочь, сухоту.
— Кланяется
дедушка… дядя Федя скоро умрет, дядя Костя прислал письмо из Америки и велит вам кланяться. Он соскучился на выставке и скоро вернется. А дядя Алеша
хочет есть.
То будто умер
дедушка (опять сцена с разговорами,
хотя никакого
дедушки не было), ему оставил миллион, а Порфишке-кровопивцу — шиш.